Виноградов и теория художественной речи
21.02.2015 1483 0.0 0
В. В. Виноградов и теория художественной речи первой трети 20 в.
1
1928—1929 годы в отечественной поэтике стали временем итогов самого бурного ее десятилетия. Одна за другой явились книги всех ее главных теоретиков — В. Жирмунского («Вопросы теории литературы», 1928), Ю. Тынянова («Архаисты и новаторы», 1929), Б. Томашевского («О стихе», 1929). Раньше других подвел итоги В. Шкловский, выпустив в 1925 г. «Теорию прозы», но в 1929 г. она вышла вторым изданием, влившись в общий хор. Суммирующий характер носила и «Теория литературы. Поэтика» Томашевского (6 изданий, 1925—1931), которую сам автор желал представить как «просто старую теорию словесности Аристотеля» (см. наст. изд., с. 338), а Б. Эйхенбаум ретроспективно характеризовал как «попытку объединения всех теоретических проблем» в «некую инвентарную книгу, опись хозяйства»1.
Книги были сборниками статей, но каждый содержал целостную концепцию прозы или стиха, или того и другого.
В 1929 г. была закончена работа В. В. Виноградова «О художественной прозе» (вышла в 1930 г.), которая была замыслена как целостный труд, а «превратилась в сборник, распадающийся на две половины» (ОХП, авторское предисловие, с. 562), но тоже содержала оригинальную концепцию — прозаической речи. Предисловие к этой книге заканчивалось словами о «подведении итогов».
Поэтика, сделав к середине 1920-х годов очень много в исследовании стиха — как ритмики, так и семантики, — в изучении прозы имела успехи гораздо боле скромные: в основном, в области теории сюжета и отчасти сказа; проблема прозаического слова в целом поставлена еще не была.
Первой работой Виноградова, рассматривавшей вопросы теории прозы, была статья «О задачах стилистики» (1922), затем явились работы «Проблема сказа в стилистике» (1925) и «К построению теории поэтического языка» (1926). Эти труды составили, как сказал бы Виноградов, теоретический триптих, вобравший его главные идеи; сюда надо добавить статью «О теории литературных стилей» (1925), ставившую вопросы, общие для прозы и стиха3. Одновременно эти идеи разрабатывались на конкретном историко-литературном материале в статьях, составивших затем книгу «Эволюция русского натурализма» (1929), и работах об Ахматовой. Картина сложных путей научной биографии Виноградова предстала бы, однако, упрощенной, если б мы стали представлять это соотношение теории и истории как планомерно осуществляемое взаимодействие.
Так подготавливалась и отчасти слагалась книга «О художественной прозе» — содержащая «общее методологическое введение в теорию прозаической речи» и охватывающая круг тем, тяготеющих «к проблеме „бытовой", „социально-прагматической" природе прозы» (ОХП, с. 56),— книга, занимающая особое место в том переплетении противоборствующих идей, которое образовало сложную картину филологии первой трети нашего столетия.
1 ЦГАЛИ, ф. 1527, оп. 2, ед. хр. 92. Тогда же появились труды, библио­
графировавшие (С. Д. Балухатый) и методологически анализировавшие
(Б. М. Энгельгардт, П. Н. Медведев и др.) развитие поэтики.
2 Здесь и далее названия и страницы работ, вошедших в наст. изд., указываются в самом тексте в скобках.
3 Через несколько месяцев после завершения этой статьи Виноградов пишет, что задумал книгу «О принципах стилистики» (Н. К. Гудзию, 11 июня 1926 г., ГБЛ, ф. 731); еще через полгода сообщает тому же адресату: «Я пишу книгу «О теории стилей» (24 декабря 1926 г.).
2
Успехи лингвистики в минувшем столетии были грандиозны; из гуманитарных наук она одна претендовала на точность, и для литературоведения, теснимого эссеизмом, зависимого от психологии творчества и биографической фактологии, это было особенно притягательно. «Искусствознание грамматикализируется», — писал Л. Шпитцер 4, и это было правда. Теории поэтики, и западные и отечественные, — все в той или иной мере испытали влияние основных лингвистических учений — от Гумбольдта до младограмматиков и Соссюра. В России это пошло еще с символистов, пытавшихся опереться на учение Потебни. Свою связь с наукой о языке декларировали и футуристы. «Конюшня лингвистики сделалась стойлом литературных пегасов» (ОХП, с. 65). Ориентация поэтики на языкознание ощущалась как явление совершенно естественное. Приведем только два — но характерных — высказывания того времени. «Наука о языке, — писал рецензент только что переизданной книги Потебни «Мысль и язык», — выработала объективный метод исследования, и вопрос о научной поэтике есть вопрос о применении этого метода к поэзии, а не внесении интуитивных, оценочно-эстетических или наивно-социологических моментов в научное исследование»5. Подводя первые итоги развития «молодой русской поэтики» и цитируя слова В. Жирмунского о том, что в основу «построения поэтики должна быть положена классификация фактов языка, какую нам дает лингвистика» 6, Г. О. Винокур замечал: «Совпадение схем этих свидетельствует лишь об одном: принципы, с помощью которых группирует свой материал поэтика, суть те же принципы, что и в лингвистике <...>. Все те отдельные моменты, которые будут наблюдены лингвистом в структуре слова вообще, будут повторены и в той структуре, какую образует факт поэтический» 7.
4 Spitzer L. Stilstudien Bd. II. Stilsprachen. München, 1928, S. 502.
5 «Леф», 1923, № 3, с. 173.
6 См.: Жирмунский 1977, с. 28.
7 Винокур Г. Культура языка. М., 1925, с. 166. Ср.: «Поэтика находит себе на­
стоящее основание в лингвистике как науке о языке вообще. Так, поэтика
возможна только через лингвистику» (он же. Поэтика. Лингвистика. Социология. — «Леф», 1923, № 3, с. 110).
Виноградов свои построения в области теории художественной речи также с самого начала основывал на фундаменте лингвистики, считая стилистику «одной из глав науки о языке»8. Куда бы ни относить ее, замечал он тогда же, «к лингвистике ли, к поэтике ли <...>, без широкой лингвистической подготовки не может быть ее научного построения <...>. Перенос на почву художественной речи тех методологических исканий, которые характеризуют современное движение лингвистической мысли, — вот неотложные задачи стилистики» 9. Так его подход к поэтике и понимался современниками: «Поэтика прижимается вплотную к лингвистике <...>, а иногда и прямо стремясь стать только отделом лингвистики (у В. В. Виноградова)»10. И расхождения с другими ведущими современниками — теоретиками поэтики были не в том, надо ль опираться на лингвистику (тут почти все были единодушны) , но в том, на какую лингвистику опираться, в какой степени и как соотносить ее категории с категориями поэтики.
8 Виноградов В. О символике А. Ахматовой. — «Литературная мысль». Аль­
манах I. Пг., 1922, с. 92.
9 Виноградов II, с. 459.
10 Бахтин 1975, с. 11; полемика с таким пониманием поэтики см. там же, с. 43—50.
Призывая к сближению с «соседней дисциплиной», Б. Эйхенбаум писал в 1921 г.: «Лингвистика оказывается в ряду наук о природе, поэтика — в ряду наук о духе <...>. Поэтика строится на основе телеологического принципа и потому исходит из понятия приема; лингвистика же, как и все естествознание, имеет дело с категорией причинности и потому исходит из понятия явления как такового»11. Лингвистика понимается здесь в духе младограмматиков, языковое развитие — как сфера действия механических законов в представлении естественных наук (в этом младограмматики были, как известно, близки натурализму А. Шлейхера). Младограмматики входили в круг чтения формалистов (в частности, Г. Пауль12). Формалистам были близки представления о том, что причины движения (самодвижения) языка — внутри-лингвистические, а не зависят от социально-культурных факторов, интерес младограмматиков к живым языкам как источнику выяснения общеязыковых закономерностей (не раз отмечалось, что участники Опояза переносят явления современных литературных течений на литературу в целом13) и, наконец, отрицание общефилософских подходов с точки зрения «духа», «гения» языка 14.
11 Эйхенбаум Б. О поэзии. Л., 1969, с. 337.
12 Ср. параллели с Дарвином в «катехизисе младограмматизма» — книге Г. Пауля «Принципы истории языка» (1880; 4-е изд. — 1909; рус. пер.: М., 1960, с. 53, 58—59).
13 Формалисты, считал Виноградов, «уходят в область историко-литературной борьбы, примыкая к поэтике определенного художественного течения» (см. с. 252), т. е. футуризма. «Переживание футуризма» он видел не только у Р. Якобсона (Виноградов II, с. 464), но, например, в такой специальной работе, как известная статья Эйхенбаума о «Шинели» Гоголя (Виноградов II, с. 197). Наиболее полно проблема взаимодействия формализма с различными художественными течениями в искусстве начала XX в. (кубо-футуризмом, неоимпрессионизмом, кубизмом, имажинизмом и т. п.) разработана в кн.: Hansen-Love А. А. Der russische Formalismus. Methodologische Rekonstruktion seiner EntwickIung aus dem Prinzip der Verfremdung. Wien, 1978 (см. главы и разделы: «Формализм и изобразительное аван­гардное искусство десятых годов», «Кубо-футуристическая поэтика «зауми» и ранняя формалистическая теория поэтического языка», с. 59—172; «Формализм и лево-авангардное искусство», — «Леф», с. 478—509). Связь формализма с «эстетической практикой» и «обратная связь» — одна из центральных идей книги.
14 См. об этом у Эйхенбаума в книге «Литература» (Л., 1927, с. 120). Формалистам импонировало стремление младограмматиков к строгости терминологии и методики описания в противоположность терминологической зыбкости романтического периода языкознания и философичности категорий эстетической школы языка.
Виноградову с самого начала был остро чужд естественно-научный подход к языку — так, он не раз полемизировал с уже приводившимся высказыванием Эйхенбаума 15.
15 Виноградов В. О символике А. Ахматовой, с. 92; ОЗС, с. 7. Ср. в одном из его неопубликованных фрагментов середины 20-х годов: «В сфере языкознания господство естественнонаучных методов исследования привело к крушению самой лингвистики как самостоятельной дисциплины» (АВ). Это сближало его с В. М. Жирмунским, выступавшим в те же годы против естественноисторического механического объяснения языковых явлений и за их внутреннюю телеологию (Жирмунский 1977, с. 22; ср. текст, не вошедший в окончательную редакцию «Задач поэтики». — «Начала», 1921, № 1, с. 57). Ср. полемику Поливанова с пониманием лингвистики как естественноисторической науки (в его кн.: Статьи по общему языкознанию. М., 1968).
Отрицательное отношение Виноградова к младограмматикам в известной мере было предопределено отношением к ним его учителя — Л. В. Щербы, писавшего в предисловии к сборнику, где была опубликована ОЗС, что современное языковедение «до некоторой степени потеряло из виду язык как живую систему знаков, выражающих наши мысли и чувства» 16. Как позже писал Виноградов, «самый метод проекционного сближения и сопоставления отдельных фактов самых разнообразных индоевропейских языков, без учета их функций и отношений в рамках отдельной языковой
системы, Щербе казался подозрительным, неспособным отразить живую языковую действительность, активное сознание говорящих» 17. В понимании телеологии языка Виноградов сближался со Шпетом 18.

16 «Русская речь». Сб-ки статей под ред. Л. В. Щербы, I. Пг., 1923, с. 7.
17 Виноградов В. В. История русских лингвистических учений. М., 1978, с. 156.
18 Ср., например: Шпет Г. Внутренняя форма слова. Этюды и вариации на темы Гумбольдта. М., 1927, с. 41, 83-84.
3
В современности Виноградова не устраивала лингвистика «внешних форм», лингвистика «без всякой философии», послужившая «опорой историко-литературного изучения в русской филологии последних лет» (ОХП, с. 66). Ему был близок антипозитивистский (антимладограмматический) пафос Кроче—Фосслера 19 и их ориентация на индивидуальное в языке (логически приводящее к индивидуально-стилистическому). От них же исходил и импульс целостного имманентного изучения стиля писателя или отдельного произведения. Художе­ственные произведения для Б. Кроче — «изолированные, застывшие в своей неповторимой индивидуальности миры»20. Говоря о замкнутом и целостном описании поэтической структуры, Виноградов прямо ссылается на Кроче с его представлением о сознании поэта как «выразительном организме законченного смысла» (ОХП, с. 92). Задача лингвиста — установить законы и принципы индивидуального языкового сознания. Но при рассмотрении индивидуального стиля как некоего языкового микрокосма одновременно «намечаются пути для решения некоторых общих лингвистических проблем» 21. Так, в работе об Ахматовой ее стиль, как указывал автор, — «лишь материал для освещения некоторых общих и частных вопросов <...> поэтической речи» 22.
19 Как впоследствии вспоминал Виноградов, Фосслером он заинтересовался еще будучи студентом Петроградского университета («Из истории поэтики», с. 260).
20 Басин Е. К критике художественного творчества в эстетике Б. Кроче. — В сб.: «Проблемы художественного творчества». М., 1975, с. 69. Об этом же: Топуридзе Е. И. Эстетика Б. Кроче. Тбилиси, 1967, с. 198.
21 Виноградов В. О символике А. Ахматовой, с. 136.
22 Виноградов II, с. 370.
Однако Виноградову был далек имманентный подход шпитцеровского толка, когда исследователь, проникая в замкнутый мир литературного памятника, вооружается лишь собственным языковым чутьем и интуицией и отрешается от истории письменной речи и языка художественных произведений. «Знание языковой культуры его эпохи в возможной полноте является основным эвристическим приемом, необходимым условием раздвижения смысловых пределов литературного памятника, но <...> изучение художественного произведения должно быть имманентным и не навязывать чуждых ему норм, не переносить в его структуру „внешних", „запредельных" ему значений и тенденций» (ОХП, с. 69). Опоры на контекст современной литературному памятнику языковой жизни недоставало Виноградову и в целостных анализах Щербы стихотворений Пушкина и Лермонтова: художественное произведение там «как бы вынимается из исторических рамок литературной галереи, уносится из „музея" литературы» (ОХП, 62—63; здесь же резко критикуем был А. М. Пешковский — за «субъективный импрессионизм лингвиста, нарушающего всякую историческую перспективу».
«Если у большинства формалистов, — отмечает Р. Лахманн, — телеологический момент (полностью депсихилогизированный) понимался как такой процесс создания языкового произведения искусства, который базируется не на индивидуальном акте (Handlung), а на активности самого языка, то Виноградов подчеркивает творческий действенный индивидуальный момент отбора и организации по отношению к эстетической цели, устанавливаемой творцом (Produzent)» 23. Действительно, вслед за Фосслером (и Шпитцером) Виноградов многое отдавал роли индивидуального почина художника, его «творческого преображения языковых средств своего времени» и последующего усвоения их сначала литературной школою, а затем более широким социальным коллективом (не считая это, правда, главной движущей силой языкового развития). Фосслер остро ставил вопрос о связи истории языка с историей литературы (и даже шире — искусства вообще) 24. В начерченной Виноградовым программе задач науки о языке литературы «в историческом плане» явно слышимы отзвуки фосслерианских идей — подчеркивание роли индивидуального творческого акта художника слова, истории языка и даже обращение к одному из центральных положений Фосслера — истории лингвистического вкуса25.
23 Lachmann R. Das problem der poetischen Sprache bei V. V. Vinogradov.— «Poetics», The Hague—Paris, 1974, N 11, S. 107.
24 См. особенно: Vossler K. Geist und Kultur in der Sprache. Heidelberg, 1925; Gesammelte Aufsätze zur Sprachphilosophie. München, 1923. (Эти книги с многочисленными пометами Виноградова хранятся в его кабинете-библиотеке в ИРЛИ).
25 ОЗС, с. 5; ОХП, с. 96; ср. у Фосслера в его «Грамматике и истории языка»: «История лингвистического вкуса <.. .> является величайшим и важнейшим дезидератом современного языковедения» («Логос», 1910, кн. I, с. 168). См. использование понятия «лингвистического вкуса» при конкретном анализе текста: Виноградов В. В. Из наблюдений над языком и стилем И. И. Дмитриева. — «Материалы и иссл. по истории русского литерат. языка», т. I. M.—Л., 1949, с. 168 и след.; ОЯХЛ, с. 204; ср. также в книге «О поэзии Анны Ахматовой» (Виноградов II, с. 373).

Но фосслеровско-шпитцеровская (и отчасти потебнианская26) «наука об индивидуальном говорении» и эстетика слова при всем том, что она, возможно, даже улавливает истоки поэтического слова, не может, по мнению Виноградова, стать основой теории поэтической речи, — об этом он писал в обобщающей статье 1926 г. «К построению теории поэтического языка» (см. «Приложения» в наст. изд.).
26 «Отрешаясь от своеобразий метафизико-лингвистической концепции Фосслера, — писал Виноградов, — решаюсь ставить его рядом с Потебней» («К построению теории поэтического языка», с. 252). Соположение, основанное на общих метафизических потоках (Гумбольдт), а также на общности представления о первичной поэтичности языка.
Прежде всего, индивидуальное — не всегда является творческим, но может быть просто вненормативным для данного языкового коллектива. Кроме того, эстетика слова не может стать такой основою потому, что она не обещает «исчерпывающего охвата самих форм языка» (одно из изначальных требований Виноградова), а лишь «притягивает» некоторые из них применительно к избранной философской теории.
Но главное для Виноградова то, что система, опирающаяся во всех своих спекуляциях на анализ структуры отдельного слова (и Слова), не в состоянии раскрыть динамику многообраз­ных связей в структуре целого произведения, сложность всех его семантических сцеплений, не исчерпывающуюся закономерностями «микротекста». В своем «эстетическом восхождении» (Шпет) такая система неизбежно оставит внизу поэтическую конкретность данного текста. Потебня, рассматривая даже целостные художественные произведения по аналогии со словом, тем самым упрощал, замечает Виноградов, «имманентный анализ их структуры вплоть до устранения проблемы композиции» (с. 255). Отвечая одному из известных потебнианцев, Б. А. Лезину, Виноградов писал об этой стороне учения харьковского философа языка: «Потебня все рассматривал как слово. Следовательно, он не мог говорить о динамике словесных рядов (символов), так как за пределы понятия слова (понимаемого им очень широко — в этом заслуга Потебни) он не выходил. Отсюда он мало учитывал семантическую роль ритма, мелодии, эвфонии и т. п. Беспредметная, чисто словесная игра пересечением символических плоскостей (о «внутренней форме» в смысле потебнианском говорить тут не приходится) — тоже не могла быть учтена в системе Потебни» 27. По той же причине основой для построения теории поэтической речи в виноградовском ее понимании не могла стать и шпетовская концепция слова: для Шпета язык — «прототип и репрезентант всякого выражения, прикрывающего собою значение» 28, слово — «прообраз всякого искусства», а структура его — модель, «тип всякого эстетического предмета» 29. И образ для него не только слово-образ, но и предложение, строфа, глава, целое произведение, например, «Медный всадник» или «Евгений Онегин» 30. Композиция в целом — это экспликация и развитие «отдельного слова». Такое понимание не провоцировало на изучение конкретных композиционных речевых форм. В представлении же Виноградова слово в его отдельности, даже глубоко понятое метафизически, не может лечь в основу теории поэтического языка. Ею может стать только учение о структурах, исходящее из категории системы и отчетливого разделения синхронического («функционально-имманентного» в терминологии Вино­градова) и диахронического («ретроспективно-проекционного») подходов. Но такие устремления вели к И. А. Бодуэну де Куртенэ и, конечно, к Ф. де Соссюру 31.

27 Письмо от 29 октября 1925 г. (ЦГАЛИ, ф. 287, оп. 1, ед. хр. 8).
28 Шпет Г. Введение в этническую психологию. М., 1927, с. 63.
29 Он же. Эстетические фрагменты. I. Пг., 1922, с. 36.
30 Он же. Эстетические фрагменты. III. Пг., 1923, с. 33. С этим пониманием полемизировал Ю. Тынянов (см. опубликованный нами первоначальный вариант предисловия к «Проблеме стихотворного языка». — Тынянов 1977, с. 253, 503).
31 С идеями Соссюра Виноградов впервые познакомился, очевидно, по изложению в статье С. Карцевского в журн. «Slavia», 1922, № 2—3 (см. с. 39 наст. изд., а также: Виноградов 11, с. 370). Ссылка на 2-е изд. «Cours de linguistique générale» (1922) есть в книге «О поэзии Анны Ахматовой», законченной летом 1923 г. В лингвистической секции Научно-исследовательского института сравнительной истории литератур и языков Запада и Востока им. Веселовского при ЛГУ, среди участников которой был и Виноградов, 8 декабря 1923 г. С. И. Бернштейном был прочитан реферат о «Курсе» Соссюра (Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957, с. 94; здесь же сообщение Щербы, что экземпляр книги Соссюра был получен в Петрограде в 1923 г.). Извлечения из реферата см.: «Известия АН СССР. Серия литературы и языка», 1976. т. 35, вып. 5 (публикация Н. А. Слюсаревой и В. Г. Кузнецова). Виноградов был одним из первых печатно откликнувшихся на «Курс» отечественных ученых. О внимании его к развитию идей Соссюра в конце 20-х годов косвенное свидетельство находим в письме Якобсона к Н. С. Трубецкому: «Виноградов, по словам Дурново, обвиняет нас в том, что мы схоластическими схемами мертвим принципы Соссюра» (N. S. Trubetzkoy's Letters and Notes. Prepared for publication by R. Jakobson with the assistance of H. Baran, O. Ronen and M. Taylor. The Hague— Paris, 1975, p. 160).
4
Дихотомия «синхрония — диахрония» — была тем, что, пожалуй, заметилось прежде всего в теории Соссюра — во всяком случае, на русской почве. О ней говорили все первые рецензенты «Курса» — и его партизаны и критики32.
Применительно к поэтике об этом разделении Виноградовым впервые было заявлено в ОЗС — со ссылкой на Соссюра, а также на Бодуэна де Куртенэ, Щербу, Сеше (см. с. 38—39). И в применении к индивидуальному стилю писателя такое описание должно быть освобождено от всяких историко-генетических разысканий. Оно по необходимости статично. Динамика же индивидуального стиля учитывается как некоторое преобразование той же системы, ядро которой остается устойчивым. Последовательность синхронического принципа в применении к стилистике раскрыть необходимо было потому, что, считал Виноградов, «большинство русских (особенно новых) попыток стилистического анализа (например, работы Б. М. Эйхенбаума, В. М. Жирмунского) неудовлетворительны методологически именно в силу смешения двух планов изучения — функционально-имманентного п исторического» (с. 39) 33.
----------


Комментарии
avatar